sashanti

Наступила самая любимая часть муссона - как точно подмечают синоптики, продолжительные ливни. Не знаю, почему они меня так эмоционально поднимают, но это - мое! Когда сверкают молнии и над ухом разрывается гром я чувствую себя дома. Мне нравится лавина воды, срывающаяся с неба и падающая на землю задолго до того, как разделится хотя бы на капли. Шепот мокрых деревьев оседает мурашками на коже, а струи с крыши кристальным звоном разбиваются вдребезги на балконе об гранит.
Налетает ветер - гнет пальмы, ломает ветки, срывает листья, опрокидывает горшки с цветами. Бурундуки жмутся на террасе друг к другу, пять человек, я сейчас для них не страшен, там - буря! В Индии под крышей, как в Африке на водопое - места всем должно хватить. Курить, пушистые, будете? Бом!
Утром в углу Че обнаружил, она откуда!?! А на стенах под фотографиями геконы живут - по одному за каждым снимком. У меня с ними пакт о ненападении и взаимовыгодном сотрудничестве. Я им крышу над головой обеспечиваю и лампу включаю вечерами, а они за это съедают всех насекомых, которые мчатся на свет. Никакие рапторы не нужны. Самое главное - ящерки разобрались с большими усатыми летающими тараканами, иногда они бывают со средний палец длиной. Теперь мне не приходится их выгонять, уговаривать, чтоб исчезли, умолять, чтоб не прилетали больше - хруст раздавленного тапком насекомого еще ужасней чем его длинные шевелящиеся усы. Утром тельца геконов неподвижно прилеплены к стенке - спят. Через прозрачное брюшко можно даже рассмотреть, что стало уловом за прошедшую ночь: два мотылька, один жучара, куча всякой крылатой мелочи.
Просыпаться утром не хочется, особенно если засыпать, когда светлеть начинает. Откроешь один глаз, посмотришь, как дождь валит, прямой, безапелляционный, и снова нос под теплое одеяло, продолжения снов смотреть, таких сладких и пушистых в ливень. К двенадцати мамми завтрак начинает готовить - рвет во дворе прямо с дерева бред-фрукт (честно, он так и называется - breadfruit) и жарит в ароматном гхи, дальше спать невозможно. Запах просто внедряется через ноздри в мозг и пустотой падает в желудок, невыносимо вкусно. Благовония в сыром воздухе пахнут совсем иначе, гуще, что-ли.
В темпле напротив дома снова громкоговорители включены. Теперь уже мантры льются по деревне, скользят по лужам, точнее - по одной большой. Заплетаются в косы ручьев и разносятся по полям вместе с желто-красной водой. Над поверхностью новых озер только большие ноздри черных буйволов да крученые рога торчат - на помывку пришли.
Ночью дерево повалилось, все провода порвало. Электричество к полудню восстановили, а мой рыжего цвета выделенный канал - оборванец - так до темноты и прокачался на столбе, теперь уже точно до завтрашнего утра никто ничего делать не будет. Интернет работает - вот что уму непостижимо! Только очень медленно, медитативно... На свое усмотрение.
Еду в машине, вода пол колеса закрывает, буквой V след остается. Чуть быстрее начинаешь ехать - звук под ногами, как у несущегося по волнам на скорости джетски. И брызги в разные стороны... Вспоминаю, в детстве так же по лужам прыгали, удовольствия сравнимые.
Кое-где проехать невозможно, дорога за пару дней закончилась. Бросаю машину, пешком пройти метров триста. Внезапно обрушивается ливень, я сразу же изрядно мокрый прыгаю под ближайшую крышу - и попадаю на свадьбу. Через три минуты сижу за столом, через пять с бутылкой пива, через полчаса танцую, через тридцать пять минут дождь заканчивается, сытый уезжаю. Сезон дождей.
Вечером мантры из храма выносят меня из дома и я, как кораблик бумажный в ручье, плыву на звук. Маленький темпл, на улицу. Сиолим, Порто Ваддо, барабаны, колокольчики, сладости. Уступают место на полу, за музыкантами, чтоб лучше слышно было. У алтаря полукругом человек тридцать сидят, все плечом к плечу, потому что тесно. Справа плечо маленькой в грязном платьице девочки, слева - ее мамы, грузной матроны с белыми пятками. Дым от ароматных палочек коптит потолок, на улице дождь начинается и одновременно с этим стройный хор соседей на все голоса ускоряется. Уши закладывает, голова кружиться, улыбка расползается по всему лицу и тело постепенно начинает раскачиваться. Вспоминаю, что я змея по году. Попался.
Священный огонь, а вслед за ним - вода, из рук в руки передаются. Жар к телу, прохладу на голову. Все быстрее и быстрее поют, в ладоши хлопают, все сильнее и сильнее тело раскачивается, петарды за стеной разрываются. Или гром? Дождь усиливается, ритм разгоняется, звон колокольчиков пронзительней, голоса раскатистей. А потом только ом, глубокий, как море, на фоне шороха и скрипа толстых пальм теплым елеем через уши протекает в мозг и начинает вибрировать там, пятьдесят герц приблизительно.
Дальше сладости всем, мне - первому. Слышу слово "гость", вслед за ним - "локал". Под проливным дождем бегу домой, что под ногами - не вижу, только воду чувствую. Где-то очень глубоко получается. А когда в доме снова электричество выключается зажигаю свечи и слушаю тишину внутреннюю. Замирает все, в темноте растворяются звуки, только музыка ветра - дзинь... дзинь... Привидение знакомое шастает.

Такое впечатление, что я знаком с Диего уже тысячу лет. Хотя вижу его впервые, и даже не имею возможности с ним поговорить - между нами расстояние метров двадцать, заставленное столами и женщинами в блестящих платьях. Мужчины в черных костюмах на их фоне теряются и выглядят, скорее, телохранителями, нежели спутниками. У меня костюма нет, в очередной раз чувствую себя ренегатом в своих джинсах и желтой майке. Но честно говоря - насрать, мы в Катманду и вся эта искрящаяся, как шампанское в бокале, богема выглядит гораздо нелепее в непальских интерьерах, пусть это даже и Hyatt. Я пришел музыку слушать, вот мое приглашение.
Диего на сцене, в его руках гитара и целый мир, предысторию которого он, перебирая пальцами по струнам, задумчиво начинает рассказывать. С первых слов-аккордов понимаю, что сама история мне знакома, что кто-то, может быть он сам, уже рассказывал ее мне однажды, а может быть я в ней жил, пятьдесят или пятьсот лет назад, этого я не знаю. Начиналась она грустно, часто прерывалась неотстроенными, а оттого противно пищащими микрофонами, гулом всеобщего трепа и звоном постоянно падающих подносов из рук неумелых непальских официантов. Только когда в зале погас свет и Диего, подсвеченный сверху красным софитом молча смотрел перед собой в течение долгой минуты люди потихоньку стали успокаиваться, расселись по местам и устремили, наконец, свое внимание на сцену. "Спасибо" - сказал музыкант, тронул струну, зажал пальцами гриф, закрыл глаза.
И полилась музыка. Сначала она аккуратно перевалила через край доверху наполненого вином бокала, впиталась в белоснежную скатерть, превратилась в андалузское пятно иберийского круга - крепленая смесь арабов, евреев, католиков и индийских цыган. Замешалась любовь и жизнь, честь и отсутствие смерти, утерянные империи и чужие боги. Шипящим непальским "извините" менеджер зала стряхнул музыку со стола, cante chico, а новый звук, сорвавшийся с натянутой струны, стремительно взмыл к потолку, разбился об огромные стеклянные люстры и тысячами маленьких огней фейерверка медленно опустился на головы умолкнувшей публики. И сразу же - никто даже не успел вздрогнуть от колючего аккорда - зажурчал родник флейты. Чистая вода коснулась раскаленных камней севильской мостовой, тонким ручейком добралась из Гранады, брызнула фонтанами Алькасара - замерли люди - капли сорвались с расправленных крыльев белых лебедей в городском пруду и звонко упали на устланный кашмирскими коврами пол...
Потом гитара и флейта словно начали соревноваться в изысканности и романтизме, то уступая друг другу диминуэндо, то перебивая импетуозо, но так, или иначе - все -issimo. Страсть захватила музыкантов, они настроились друг на друга и всех - на себя.
...Пол часа понадобилось, чтобы превратить пафосный Hyjazz (насколько может быть пафосным заведение в Катмаду) в необыкновенную colmaos. Черные пиджаки и галстуки оказались на спинках стульев, женщины, подобрав подолы до колен пустились в пляс, посол какой-то северной страны, за одним столом с которым я оказался, ладошками задавал ритм своей молодой любовнице - она больше была похожа на его дочку, но дочек по заднице не хлопают, когда те ей крутят у носа своего папаши.
Начиналась фиеста, горячая, как ночь, свободная, как джаз. Cante jondo, cante grande. Саксофон разрывается, табла гудит. Скрипка всем цыганским табором вкатилась прямиком с берегов Гвадалквивиры и понесла понесла понесла глубоко высоко и пронзительно честно. Я хватаюсь руками за стул, Эверест уже где-то внизу под ногами, вступает ситара, разрывает каждую душу в лохмотья, платья женщин задраны до пояса, любовница посла на столе разметает в стороны хрусталь, трещат на тряпочки белые рубашки. Фламенко-рэйв.
А потом резко и безапелляционно, как молотом по наковальне тишина накрыла девятым валом, захлопнула окна, влепила пощечину... Полная тишина... Полная...
Uno...
Dos...
Tres...
Cuatro...
Любовь, это была только она, наполненная всем, чем только может наполниться счастье, распустилась белым пионом в маленьком семейном патио и грусть, не о том, что прошло время бурных ночей, а о том, что настала пора умирать как лепестки того самого пиона зашелестели по полу, по столам, по пиджакам и платьям. Тонкий, как волос, легкий, как поцелуй, звук слетел со струны, нежно дотронулся до каждого, закрыл всем глаза и растворился в бесконечности. Я уже был там однажды. Я знаю.
Cante ultima. Final.